Навигация



СЛОВОТВОРЧЕСТВО - это раздел для коллекционирования вашего вдохновения. Если слова приходят к вам в момент озарения или созерцания, значит они должны быть услышани и другими. Не рвите свое мимолетное творчество. Через годы ваши переживания, одетые в слова, могут стать единственным спасительным маяком в бушующем море гордости, недовольства и безрассудства.

Путин

12.10.2007, Рассказы, Sergey,оставить комментарий

Вместо предисловия


Мы разговаривали с Владимиром Путиным шесть раз. По нескольку часов. И он, и мы были терпеливы и терпимы. Он - когда мы задавали неудобные вопросы или попросту лезли в душу. Мы - когда он опаздывал или просил выключить диктофон: "Это очень личное".
Это были встречи "без пиджака", хотя и в галстуке. Как правило, поздними вечерами. И только один раз из шести - в его кабинете в Кремле.
Мы пришли к нему, по сути, с тем же вопросом, который задала в январе на форуме в Давосе американская журналистка Труди Рубин: "Кто он, господин Путин?" Вопрос был адресован известным российским политикам и бизнесменам. Вместо ответа последовала пауза.
Нам показалось, что пауза затянулась. А вопрос-то законный.
Мы разговаривали с Путиным о жизни. Главным образом, о его жизни. Разговаривали, как это и бывает в России, - не на кухне, правда, но все же за накрытым столом. Иногда он приезжал вымотанный, с усталыми глазами, но ни разу не прервал разговор по своей инициативе. Лишь однажды, уже далеко за полночь, аккуратно спросил: "Ну что, все спросили или поболтаем еще?"
Случалось, раздумывая над ответом на какой-то вопрос, Путин держал паузу, но потом все же отвечал.
Так, прежде чем ответить, предавали ли его, долго молчал и решил все-таки сказать "нет", но потом уточнил: "Друзья не предавали".
Мы попытались разыскать друзей Путина, людей, которые хорошо его знают, или тех, кто сыграл важную роль в его судьбе. И наконец, заехали на дачу, где застали женское большинство семьи: жена Людмила, две дочки - Маша и Катя и пудель с намеком на болонку Тоська.
Мы ничего от себя не прибавили, в книге нет ни одной авторской строчки, только наши вопросы. И если они наводили Путина или его близких на какие-то воспоминания или размышления, то мы старались не перебивать. Поэтому формат книги получился несколько необычным - она состоит из интервью и монологов.
Все наши разговоры - в этой книжке. Мы не считаем, что вопрос "Кто он, господин Путин?", таким образом, закрыт. Но в том, что Путин стал понятнее, уверены.
Наталия Геворкян
Наталья Тимакова
Андрей Колесников




- На самом деле у меня же очень простая жизнь, она вся как на ладони.
Школу окончил, пошел в университет.
Университет окончил - в КГБ.
КГБ закончил - опять в университет.
Из университета - к Собчаку.
От Собчака - в Москву, в Управление делами.
Потом - в Администрацию президента.
Оттуда - в ФСБ.
Потом назначили премьером.
Теперь - и.о. президента. Все!
- Но были же подробности ?!
- Да были...



СЫН
"ОНИ ПОМАЛКИВАЛИ ПРО СВОЮ ЖИЗНЬ"
Про родню отца я знаю больше, чем про мамину. Дед родился в Петербурге и работал поваром. Самая простая семья была: ну что, повар и повар. Но, видно, хорошо готовил, потому что после первой мировой войны его пригласили на работу в подмосковные Горки, где жил Ленин и вся семья Ульяновых. Когда Ленин умер, деда перевели на одну из дач Сталина, и он там долго работал.

- Его не репрессировали?
- Почему-то не репрессировали. Ведь мало из тех, кто все время был при Сталине, уцелел. Дед уцелел. И Сталина, между прочим, тоже пережил и в конце жизни, уже на пенсии, жил и готовил в доме отдыха Московского горкома партии в Ильинском.
- Вам про деда родители рассказывали?
- Ильинское я и сам хорошо помню, потому что иногда приезжал к нему. Но он-то про свою жизнь помалкивал. Да и родители мне почти ничего не рассказывали. Как-то это не было принято. Но приезжал в гости кто-то из родственников, разговоры за столом... Обрывки какие-то, фрагменты. Со мной о себе родители никогда не говорили. Особенно отец.
- Но все же - обрывки, фрагменты?
- Я знаю, что отец родился в Санкт-Петербурге в 1911 году. Когда началась первая мировая война, в Питере жить стало трудно, голодно, и вся семья уехала в деревню Поминово в Тверской области, на родину моей бабушки. Дом, где они жили, стоит, кстати, до сих пор, родственники ездят туда отдыхать. Там же, в Поминове, отец познакомился с моей мамой. Они поженились, когда им было по 17 лет.
- Что, появился повод?
- Судя по всему, нет. Почему обязательно повод? Главный повод - любовь. Да и в армию ему было скоро. Может, хотели каких-то гарантий друг от друга... Не знаю.

ВЕРА ДМИТРИЕВНА ГУРЕВИЧ,
классный руководитель Владимира Путина с 4-го
по 8-й класс в школе № 193:
У его родителей очень трудная судьба. Представляете, сколько мужества надо было набраться его маме, чтобы родить Володю в 41 год? Он - поздний ребенок. Его папа как-то сказал мне: "Один наш сын был бы уже вам ровесник". Видно, в войну потеряли. Но мне как-то неудобно было расспрашивать.

- В 1932 году родители приехали в Питер. Жили в пригороде, в Петергофе. Мама пошла работать на какой-то завод, а отца почти сразу забрали в армию, и он служил на подводном флоте. Вернулся, и у них с интервалом в год родились два мальчика. Один из них через несколько месяцев умер.
- Когда началась война, отец, видимо, сразу ушел на фронт? Подводник, недавно отслужил...
- Да, ушел на фронт, добровольцем .
- А мама?
- Мама категорически не захотела уезжать, осталась дома, в Петергофе. Когда там стало совсем тяжко, ее забрал в Питер мой дядя, морской офицер, он служил в штабе флота, а штаб располагался в Смольном. Брат приехал и вывез ее с ребенком под обстрелами и бомбежками.
- А дед-повар? Он не помогал вашим родителям?
- Нет, тогда вообще, как известно, никто ни за кого не просил. Я думаю, что в тех условиях это было просто невозможно. У моего деда было много детей. И все его сыновья были на фронте. Не все вернулись с войны.
- Куда же вашу маму и ее сына вывезли из блокадного Петергофа? В блокадный Ленинград?
- А куда же еще? Мама рассказывала, что в Ленинграде для детей организовывали что-то вроде детских домов. Им пытались сохранить жизнь. В таком детском доме второй мальчик заболел дифтеритом и тоже умер.
- Как она сама выжила?
- Ей помогал брат. Он подкармливал ее своим пайком. Был момент, когда брата куда-то на время перевели, и она оказалась на грани смерти. Это не преувеличение: однажды мама от голода потеряла сознание, думали - она умерла, и ее даже положили вместе с покойниками. Хорошо, что мама вовремя очнулась и застонала. Чудом, в общем, осталась жива. Всю блокаду она провела в Ленинграде. Ее вывезли, когда опасность уже миновала.
- А где был ваш отец?
- Отец в это время воевал. Его определили в так называемый истребительный батальон НКВД. Эти батальоны занимались диверсиями в тылу немецких войск. Отец, собственно говоря, принял участие в одной такой операции. В их группе было 28 человек. Их выбросили под Кингисеппом, они огляделись по сторонам, устроились в лесу и даже успели взорвать состав с боеприпасами. Но потом кончились продукты. Они вышли на местных жителей, эстонцев, те принесли им еды, а потом сдали их немцам.
Шансов выжить почти не было. Немцы обложили их со всех сторон, и только некоторым, в том числе и отцу, удалось вырваться. Началось преследование. Остатки отряда уходили к линии фронта. По дороге потеряли еще несколько человек и решили рассеяться. Отец с головой спрятался в болоте и дышал через тростниковую трубочку, пока собаки, с которыми их искали, не проскочили мимо. Так и спасся. Из 28 человек к своим тогда вышли четверо.
- Он нашел свою жену? Они встретились?
- Да нет, не успел. Его тут же направили в действующую армию. Он оказался опять в сложнейшем месте, на так называемом Невском пятачке. Это на левом берегу Невы, если стоять спиной к Ладожскому озеру. Немецкие войска тогда захватили там все, кроме этого маленького плацдарма. И наши держали его всю блокаду в расчете на то, что, когда начнется прорыв, Невский пятачок сыграет свою роль. А немцы все время пытались взять его. Было сброшено какое-то фантастическое число бомб на каждый квадратный метр, даже по меркам той войны. Это была чудовищная мясорубка. Правда, плацдарм в конце концов сыграл свою роль.
- Вам не кажется, что за этот клочок земли заплатили слишком большую цену?
- Я думаю, что на войне всегда бывает много ошибок. Это неизбежно. Но если ты воюешь и думаешь о том, что вокруг тебя все ошибаются, никогда не победишь. Нужно прагматично к этому относиться. И надо думать о победе. Они тогда думали о победе.
Отца тяжело ранили на этом пятачке. Ему и еще одному бойцу дали задание взять "языка". Они подползли к блиндажу и только приготовились ждать, как оттуда неожиданно вышел немец. Растерялся и он, и они. Немец пришел в себя раньше. Достал гранату, запустил в них и спокойно пошел дальше. Жизнь, она такая простая штука на самом деле.
- Откуда вы все это знаете? Вы ведь говорили, что родители не любили рассказывать о себе.
- Это была история, которую отец рассказывал мне лично. Так вот, немец, наверное, был уверен, что убил их. Но отец выжил, правда, ему осколками переколотило ноги. Наши его вытащили оттуда через несколько часов.
- На передовую?
- Совершенно верно. Ближайший госпиталь в городе, а чтобы туда попасть, надо тащить его через всю Неву.
Все понимали, что это самоубийство, потому что там был пристрелян каждый сантиметр. Ни один командир приказа доставить его в госпиталь, конечно, не отдал бы. А добровольцев как-то не нашлось. Отец к этому времени столько крови уже потерял, что было ясно: вот-вот помрет, если его так оставить.
Тут на него случайно и наткнулся один боец, его бывший сосед по дому. Он все понял, без лишних слов взвалил отца на себя и потащил по льду Невы на ту сторону. Они были идеальной мишенью и все-таки уцелели. Сосед дотащил отца до госпиталя, попрощался и вернулся на передовую. Сказал только, что они больше не увидятся. Он, видимо, не надеялся выжить на этом пятачке и думал, что у отца тоже маловато шансов.
- Ошибся?
- Слава Богу, ошибся. Отец выкарабкался. В госпитале он провел несколько месяцев. Там его нашла мама. Она приходила к нему каждый день. А что значит приходила? Она сама-то была полуживая. Отец увидел, в каком она состоянии, и потихоньку от медсестер начал отдавать ей свою еду.
Правда, маму с отцом быстро засекли за этим занятием. Врачи обратили внимание на то, что он теряет сознание от голода. Когда выяснили причину, сделали им внушение, даже перестали маму к отцу пускать на какое-то время. А в результате оба выжили. Только отец после этого ранения так всю жизнь и хромал.
- А сосед?
- И сосед выжил! После блокады он уехал куда-то в другой город. Они с отцом случайно встретились в Ленинграде через 20 лет! Представляете?!
"ЭТО БЫЛ ПРЕДЕЛ МЕЧТАНИЙ"
ВЕРА ДМИТРИЕВНА ГУРЕВИЧ:
Володина мама была очень мягким человеком, доброжелательным, безотказным, сама доброта. Лишь бы Володя был сыт, накормлен. Но чаще-то готовил дома папа, прекрасно варил студень. Мы до сих пор вспоминаем этот путинский студень. Никогда никто так не варил студень.
Мама у него была не шибко грамотная женщина. Не знаю, окончила ли пять классов. Она проработала всю жизнь. И дворником, и ночью товар в булочной принимала, и в лаборатории пробирочки мыла. Даже, по-моему, в комиссионном магазине была одно время сторожем.
Папа работал мастером на заводе. Его очень любили, ценили, он вкалывал там столько, сколько нужно. Ему, кстати, долго не давали инвалидность, хотя одна нога у него просто колесом была.
После войны моего отца демобилизовали, и он пошел работать мастером на Вагоностроительный завод имени Егорова. В каждом вагоне метро есть табличка, на которой написано, что этот вагон, номер такой-то, изготовлен на Вагоностроительном заводе имени Егорова.
Ему сразу от завода дали комнату в коммуналке, в обычном питерском доме, в Басковом переулке, это в центре. Двор-колодец, пятый этаж без лифта.
До войны у родителей было полдома в Петергофе. Они очень гордились тем уровнем жизни, которого тогда достигли. Хотя что это был за уровень! Но им казалось, что это чуть ли не предел мечтаний.

ВЕРА ДМИТРИЕВНА ГУРЕВИЧ:
Ужасное парадное у них было. Квартира коммунальная. Без всяких удобств. Ни горячей воды, ни ванной. Туалет страшенный, врезался как-то прямо в лестничную площадку. Холоднющий, жуткий. Лестница с металлическими перилами. Ходить по ней было опасно, вся в щербинах.

Там, на этой лестнице, я раз и навсегда понял, что означает фраза "загнать в угол". В подъезде жили крысы. И мы с друзьями все время гоняли их палками. Один раз я увидел огромную крысу и начал преследование, пока не загнал ее в угол. Бежать ей было некуда. Тогда она развернулась и бросилась на меня. Это было неожиданно и очень страшно. Теперь уже крыса гналась за мной. Она перепрыгивала через ступеньки, соскакивала в пролеты. Правда, я все равно был быстрее и захлопнул дверь перед ее носом.
ВЕРА ДМИТРИЕВНА ГУРЕВИЧ:
Кухни практически не было. Только квадратный темный коридор без окон. С одной стороны стояла газовая плита, с другой - умывальник. И не протиснуться.
И за этой так называемой кухней жили соседи. Потом они с кем-то поменялись и въехали другие люди, семья из трех человек. А другим соседям, пожилой паре, позже дали отдельную квартиру, поскольку их комната была непригодна для жилья. И тогда на этом месте сделали уже настоящую кухню. Хорошую, светлую. У них там стоял большой буфет.
Но все равно квартира осталась коммунальной. А сами они занимали одну комнату, правда, по тем временам приличную - метров 20.

В нашей коммуналке, в одной из комнат, жила еврейская семья: старенькие дедушка с бабушкой и их дочь Хава. Она была уже взрослой женщиной, но, как говорили про нее взрослые, жизнь у нее не сложилась. Замуж она не вышла и жила с родителями.
Отец ее был портным и, несмотря на то что казался мне очень старым, целыми днями что-то строчил на швейной машинке. Они были правильными евреями: по субботам не работали, а дед в обязательном порядке с утра до ночи талдычил Талмуд: бу-бу-бу... Как-то я даже не выдержал и спросил его, что он бубнит. Он мне объяснил, что это за книга, и мне сразу стало неинтересно.
Как обычно на коммунальной кухне, не обходилось без стычек. Мне все время хотелось как-то защитить своих родителей, заступиться за них. Надо заметить, что со старичками у меня были очень хорошие отношения - они меня любили, я часто играл на их половине.
И вот один раз я решил вмешаться. Реакция родителей была абсолютно неожиданной и мне непонятной. Они страшно рассердились. Для меня это было полным шоком. Я их защищаю, и вдруг они мне говорят: "Не лезь!" Почему? Я никак не мог понять.
А родители считали, что мои хорошие отношения со старичками, их любовь ко мне гораздо важнее мелких кухонных дрязг.
После этого случая я никогда больше в кухонные перебранки не лез. Как только они начинали ругаться, я просто уходил либо к себе, либо к старикам. Мне было все равно к кому.
Еще в нашей квартире жили пенсионеры, правда, недолго. С ними связано мое крещение. Соседка баба Аня была человеком набожным, ходила в церковь, и, когда я родился, она вместе с мамой втайне от отца, члена партии, секретаря партийной организации цеха, меня крестила.
Через много лет, в 1993 году, когда уже работал в Ленсовете, я поехал в Израиль в составе официальной делегации. И мама дала мне мой крестильный крестик, чтобы я освятил его на Гробе Господнем. Я выполнил ее просьбу, потом надел этот крестик и с тех пор не снимаю.

УЧЕНИК
"Я ЖЕ НЕ ПИОНЕР, А ХУЛИГАН!"
- Вы помните, как пошли в первый класс?
- Родился я в октябре, поэтому в школу пошел, когда мне было уже почти восемь лет. У нас в семейном архиве сохранилась фотография: я в школьной форме еще старого образца, серой, очень похожей на военную, стою с цветочным горшком в руках. Почему-то не с букетом, а именно с горшком.
- Хотелось в школу?
- Нет, не особенно. Мне во дворе нравилось. Два двора были вместе соединены - колодец такой, - там вся наша жизнь и проходила. Мама иногда высунется из окна, крикнет: "Во дворе?" Во дворе. Вот и хорошо, главное, чтобы никуда не убежал, - не разрешали со двора без спросу уходить.
- И вы ни разу не ослушались?
- Когда мне было лет пять-шесть, я первый раз дошел до угла большой улицы. Естественно, без разрешения. Это было 1 Мая. Я осмотрелся. Народ ходит, шум-гам, жизнь кипит. Я даже испугался немножко.
А когда уже стал постарше, мы с приятелями однажды зимой уехали за город, не сказав ничего родителям. Пропали, короче. Отправились в путешествие. На самом деле сели на электричку, куда-то заехали. Было холодно. Взяли спички. Кое-как развели костер. Есть нечего. Совсем замерзли. Сели на электричку, поехали назад. Получили ремня. Больше у нас желания путешествовать не возникало.
- Перестали искать приключений?
- На время перестал. Особенно когда пошел в школу. С первого по восьмой класс я учился в 193-й школе, которая находилась в том же переулке, что и мой дом, минутах в семи ходьбы. Я всегда опаздывал на первый урок, поэтому даже зимой не успевал толком одеться. Вернее, так: одеться, добежать до школы, раздеться - все это требовало кучу времени. И чтобы его сэкономить, я не одевался, а пулей летел в школу без пальто - и сразу за парту.
- Впрочем, и сейчас, мы заметили, вы тоже не всегда пунктуальны.
- Но я стараюсь!
- А в школе вам понравилось?
- Какое-то время нравилось. Пока удавалось оставаться, что называется, неформальным лидером. Школа рядом с моим двором. Двор был надежным тылом, и это помогало.
- Вас слушались?
- Я не стремился командовать. Важнее было сохранить независимость. А если сравнивать со взрослой жизнью, то роль, которую я тогда играл, была похожа на роль судебной власти, а не исполнительной.
Пока это удавалось - нравилось.
Потом стало ясно, что дворовых навыков недостаточно, - и начал заниматься спортом. Но и этого ресурса для поддержания своего, так сказать, статуса хватило не надолго. Нужно было еще и учиться хорошо. До шестого класса я, честно говоря, учился через пень-колоду.
ВЕРА ДМИТРИЕВНА ГУРЕВИЧ:
Мы познакомились, когда Володя еще был в четвертом классе. Их учительница, Тамара Павловна Чижова, попросила меня: "Вера Дмитриевна, возьмите мой класс. Ребята неплохие".
Я походила к ним на уроки. Кроме того, организовала кружок немецкого языка. Интересно было посмотреть, кто придет. Пришли человек 10 - 12. Тамара Павловна потом спрашивает: "Ну, кто был?" Я ей рассказываю: Наташа Солдатова, Володя Путин... Она удивилась: "И Володя? На него не похоже". А он с очень большим интересом сидел на занятиях.
Она говорит: "Ну подожди, он тебе еще покажет". "Почему?" Она ответила, что он слишком шустрый, неорганизованный. Он даже пионером не был. Обычно в третьем классе принимали. А его именно потому, что он такой резвый был, и не приняли.
Одни классы учили английский, другие - немецкий. Английский уже был больше в моде, чем немецкий, и английских классов было больше. Володя попал ко мне. В 5-м классе он еще не очень проявлял себя, но я чувствовала, что в нем есть потенциал, энергия, характер. Я увидела большой интерес к языку, он легко схватывал. У него была очень хорошая память, гибкий ум.
Я подумала: из этого мальчишки выйдет толк. Решила уделять ему больше внимания, не давать возможности с дворовыми мальчишками общаться. У него были во дворе друзья, два брата Ковшовы, и вот он с ними лазил, прыгал по крышам гаражей, сараев. Володиному отцу это очень не нравилось. Папа у него был крутого нрава. Но так нам и не удалось Володю от этих Ковшовых отучить.
Отец был очень серьезный, внушительный, вид сердитый. Я когда в первый раз к ним пришла, то даже испугалась - какой, думаю, строгий человек. А потом оказалось, что в душе очень добрый. Но никаких поцелуйчиков. У них вообще в доме не было сюсюканья.
Вот я к ним тогда пришла и говорю отцу: "Сын-то ваш не занимается в полную силу". А он: "Ну что же делать? Убить, что ли?" Я говорю: "Надо с ним побеседовать. Давайте им займемся вместе - вы дома, а я в школе. Он может учиться без троек, схватывает все на лету". В общем, договорились. Но повлиять на него особо не смогли.
Володя резко изменился сам уже в шестом классе. Он, видимо, поставил себе эту цель; наверное, понял, что надо в жизни чего-то добиваться. Начал учиться без троек, и это ему легко давалось.
Тогда же его наконец приняли в пионеры. Это было в Саблине. Торжественно. Мы пошли на экскурсию в домик Ленина. Около домика и принимали. И сразу после этого он стал председателем совета отряда.

- Что же, вас даже в пионеры только в шестом классе приняли? Неужели до тех пор все было так плохо?
- Конечно, я же хулиган был, а не пионер.
- Кокетничаете?
- Обижаете. Я на самом деле был шпаной.

ВЕРА ДМИТРИЕВНА ГУРЕВИЧ:
Большинство ребят тогда увлекались танцами. Вечера бывали в школе, у нас был клуб "Кристалл", мы там спектакль поставили... Но Володя во всем этом не любил принимать участие. Папа очень хотел, чтобы он играл на баяне, и заставлял его в начальных классах ходить заниматься. Но сам Володя не хотел. Зато на гитаре тренькал с удовольствием. Высоцкого в основном пели, все песни из "Вертикали", про звезды, про Сережку с Малой Бронной.
А вообще он не очень любил компании. Он предпочитал спорт.
Борьбой стал заниматься, чтобы уметь постоять за себя. Занимался где-то у Финляндского вокзала. Четыре раза в неделю ходил, и добился неплохих успехов. Любил это свое самбо. И в соревнованиях стал принимать участие - они часто выезжали в другие города.
"ДЗЮДО - ЭТО НЕ СПОРТ"
Спортом я начал заниматься лет в десять-одиннадцать. Как только стало ясно, что одного драчливого характера не хватает, чтобы быть первым во дворе и в школе, я решил пойти в секцию бокса. Но долго там не продержался: мне очень быстро сломали нос. Боль была страшная - невозможно было дотронуться до кончика носа. Но к врачу я не пошел, хотя вокруг говорили, что надо операцию делать. Я спросил: "Зачем? Так срастется". Действительно, срослось. Но охота заниматься боксом у меня после этого пропала.
И тогда я решил заниматься самбо. Борьба в то время вообще была популярна. Я пришел в секцию недалеко от дома и начал заниматься. Это был простенький зал, принадлежавший спортивному обществу "Труд". Там у меня был очень хороший тренер - Анатолий Семенович Рахлин. Он всю жизнь отдал своему делу, до сих пор тренирует девчонок и мальчишек.
Тренер сыграл в моей жизни, наверное, решающую роль. Если бы спортом не стал заниматься, неизвестно, как бы все дальше сложилось. Это Анатолий Семенович меня на самом деле из двора вытащил. Ведь обстановка там была, надо честно сказать, не очень.
И вот сначала я занимался самбо, а потом уже пошло дзюдо. Тренер принял решение, что теперь будет дзюдо, и вся наша группа тогда сменила вид борьбы.
Дзюдо - это ведь не просто спорт, это философия. Это уважение к старшим, к противнику, там нет слабых. В дзюдо все, начиная от ритуала и заканчивая какими-то мелочами, несет в себе воспитательный момент. Вот вышли на ковер, поклонились друг другу... А могли и по-другому - вместо "поклонились" сразу противнику в лоб дать.
С теми людьми, с которыми я занимался тогда, до сих пор дружу.

- Покуривали?
- Нет. Может быть, пробовал пару раз, но не курил. А когда начал заниматься спортом, я это просто исключил. Тренировались сначала через день, а потом каждый день, и времени уже ни на что не оставалось. Уже начали появляться другие приоритеты, приходилось самоутверждаться в спорте, добиваться чего-то, появились другие цели. Это, конечно, очень сильно подействовало.
- А карате вы не пробовали заниматься? Ведь это был в то время популярный и где-то запрещенный спорт.
- К карате да и ко всем остальным неконтактным видам спорта мы относились как к разминке, как к балету. Спорт только тогда спорт, когда это связано с потом, с кровью, с тяжелой работой.
Даже когда начался активный интерес к карате, школы всякие начали возникать на коммерческой основе, мы рассматривали это как дело, связанное только с зарабатыванием денег.
Мы-то никаких денег за занятия не платили - все были из бедных семей. А карате с самого начала было платным, поэтому каратисты считали себя первым сортом.
Однажды мы пришли на тренировку вместе со старшим тренером "Труда" Леонидом Ионовичем. Смотрим, на ковре каратисты занимаются, хотя уже наше время наступило. Леня подошел к их тренеру и сказал ему об этом. Тот даже не посмотрел в его сторону - мол, иди отсюда. Тогда Леня, не говоря ни слова, перевернул его, придушил слегка, убрал с ковра, потому что тот был уже без сознания, и повернулся к нам: "Заходите, располагайтесь". Вот так мы сначала относились к карате.
- Родители поощряли ваши занятия?
- Они сначала наоборот считали, что я набираюсь какого-то негативного опыта, который будет использован во дворе и неизвестно чем закончится. Поэтому посматривали на меня с подозрением.
Потом, когда они познакомились с тренером и он стал домой к нам приходить, их отношение изменилось. А уж когда пошли первые успехи, родители поняли, что это серьезно и полезно.
- Начали выигрывать?
- Да, годика через два.

ВЕРА ДМИТРИЕВНА ГУРЕВИЧ:
Я вела его с пятого по восьмой класс. А потом мы еще решали, в какую школу ему идти после 8-го класса. У меня этот класс пошел в основном в 197-ю школу, на улице Петра Лаврова. Только он и Слава Яковлев выбрали школу со специализированным химическим уклоном. Думаю, Слава его уговорил.
Я тогда удивилась. А он говорит: "Поучимся, посмотрим..." Он никогда не был нараспашку. В той школе он тоже учился прилично. У него классная руководительница была Минна Моисеевна Юдицкая. Тоже немецкий язык вела. И я, как ни странно, гораздо чаще, чем раньше, стала бывать в их доме - помогала ему с немецким. Мне хотелось, чтобы он хорошо говорил.
И он мне тоже помогал. Я работала, помимо школы, еще в архитектурно-строительном техникуме, на вечернем. И как-то муж уехал в командировку. А у меня маленькие дочки. И я сказала: "Володя, выручай, я вернусь поздно, девчонки могут испугаться, если проснутся". Он пришел посмотреть за ними и даже заночевал.
Я считаю, что он добрый человек. Но измены, подлости человечьей не простит никогда и никому. Мне так кажется.
В той школе, как я поняла, Володе не очень нравилось. Пожалуй, кроме уроков литературы. Вел их учитель Кочергин. Делал он это действительно своеобразно и интересно. Давал необычные темы для сочинений. Одна тема, точно помню, меня очень поразила. Необычная по тем временам. "Есть у революции начало, нет у революции конца". Так это же, миленькие мои, на трактат тянет!
Сразу после школы Володя объявил родителям, что пойдет на юрфак. Я не знаю, что повлияло на его выбор. Почему юрфак? Мы сперва-то думали, что он пойдет в технический институт.
И Лена Грязнова поступила в Технологический институт. А ведь их с Леной многое связывало. Она чуть не в шестом классе появилась в их доме. Хотя он вообще-то не особенно интересовался девочками. Девочки им больше интересовались.
Так вот, он вдруг неожиданно для всех заявляет: "Я в университет буду поступать". Я говорю: "Как?" Он: "Этот вопрос я решу сам".
"ИНИЦИАТИВНИКОВ НЕ БЕРЕМ!"
Еще до того как окончил школу, у меня возникло желание работать в разведке, хотя это и казалось недостижимым, как полет на Марс. Книжки читал, фильмы смотрел. Правда, вскоре захотелось стать моряком. Но потом опять разведчиком. А в самом начале очень хотелось быть летчиком.
В Ленинграде есть Академия гражданской авиации - я туда всерьез собирался. Литературу читал, какой-то журнал даже выписывал. Но потом книги и фильмы типа "Щит и меч" сделали свое дело. Больше всего меня поражало, как малыми силами, буквально силами одного человека, можно достичь того, чего не могли сделать целые армии. Один разведчик решал судьбы тысяч людей. Так, во всяком случае, я это понимал.
И уже никакая Академия гражданской авиации меня больше не интересовала. Я свой выбор сделал.
Правда, родители это поняли не сразу. К ним пришел мой тренер и говорит: "Есть конкретное предложение. Володя как спортсмен может практически без экзаменов поступить в институт".
Они, конечно, обрадовались и стали меня уговаривать. Тренер вообще не мог понять, почему я сопротивляюсь. "Стопроцентное поступление! В ту же Академию гражданской авиации, - говорил он родителям. - А если он провалится в университет, то пойдет в армию".
Ситуация у меня оказалась сложной. Отец очень властный человек был. Но я просто намертво стоял на своем. Сказал, что решил окончательно.
Потом к ним еще один мой тренер подключился, из общества "Труд", тот самый Леонид Ионович. Хитрый мужик. "Ну что, - говорит, - поступаешь?" Я говорю: "Да". Он: "Куда?" Хотя, конечно, все знал. Я говорю: "В университет". Он: "Это хорошо, молодец, а на какой факультет?" Я говорю: "На юридический". Он как заорет: "Что, людей ловить? Ты что? Ты же ментом будешь, ты понял?" Я обиделся: "Я ментом не буду!" То есть он целый театр устроил.
Год они меня душили ежедневно. Что вообще-то усилило мое желание поступить на юридический. А почему именно юридический, я сейчас объясню.
Чтобы узнать, как становятся разведчиками, я где-то в начале 9-го класса сходил в приемную Управления КГБ. Ко мне вышел какой-то дядя. Как ни странно, выслушал меня. "Хочу, - говорю, - у вас работать". - "Отрадно, но есть несколько моментов". - "Каких?" - "Во-первых, - говорит, - мы инициативников не берем. Во-вторых, к нам можно попасть только после армии или какого-нибудь гражданского вуза".
Я, естественно, поинтересовался: "После какого вуза?" Он говорит: "После любого!" Он, видно, уже хотел от меня отвязаться. А я говорю: "А предпочтительнее какой?" - "Юридический!" - "Понял".
И с этого момента начал готовиться на юрфак Ленинградского университета. И уже никто не мог меня остановить.
Но армией родители и тренеры еще долго меня пугали. Они не понимали, что и армия меня вполне устраивала. Конечно, это удлиняло немного, усложняло мою историю, но не уводило в сторону от курса.
Однако тренеры, между прочим, были фантастически изобретательны. Когда я ходил на подготовительные курсы в университет, то узнал, что составляют списки спортсменов, которым дается преимущество при поступлении. Я точно знал, что меня в этом списке нет. Но когда поступил на юрфак и уже начал учиться, преподаватель физкультуры заставлял меня перейти в "Буревестник". Я его спрашиваю: "Это с чего вдруг я должен переходить?" Он: "Мы тебе помогали поступить, так что будь добр..." А я чувствую, что-то не то.
Вот он мне раз это сказал, два, потом у нас уже до конфликта дело дошло. И тогда я пошел к декану. Пришел и прямо говорю: "Меня заставляют переходить в "Буревестник". Я считаю, что не должен этого делать". А декан, профессор Алексеев - хороший был, добродушный человек - спрашивает: "А почему заставляют-то?" Я ему: "Потому что говорят, якобы помогли мне, как спортсмену, поступить, и поэтому я теперь обязан выступать за "Буревестник"
Он говорит: "Да? Не может быть! У нас все поступают на равных условиях, по знаниям, а не по спискам. Впрочем, подожди". И при мне достал из стола какой-то список, заглянул в него, спросил, как моя фамилия. Я ему ответил, а он: "Нет тебя в списке, так что можешь смело посылать все подобные предложения". Что я и сделал.
Тем не менее на первенстве вузов я выступал за университет, так как это можно было делать без перехода из общества в общество.
Но они все равно своих попыток не оставляли. Я им сто раз сказал, что не уйду из "Труда": там же были все мои друзья, первый тренер. Сказал, что никуда не пойду, буду выступать за того, за кого захочу.
СТУДЕНТ
"ШЛЮПКА, ЗВЕЗДЫ И ТУШЕНКА"
- Сложно было поступить?
- Сложно, потому что курс состоял из 100 человек, и всего 10 из них брали сразу после школы. Остальных - после армии. Поэтому для нас, школьников, конкурс был где-то 40 человек на место. Я по сочинению четверку получил, но все остальные сдал на пятерки - и прошел. Между прочим, средний балл аттестата тогда еще не учитывался, поэтому я в десятом классе смог полностью сосредоточиться на предметах, которые надо было сдавать в университет. Если бы я тогда не прекратил заниматься остальными предметами, ни за что не поступил бы.
Слава Богу, в школе были очень умные и тактичные учителя. Для них главным было - подготовить учеников к поступлению в вуз. И как только стало ясно, что я не собираюсь быть химиком, а хочу пойти по гуманитарной линии, мне не стали мешать. Даже наоборот, одобрили.
- В университете учились, видимо, хорошо, имея в виду свою перспективу?
- Хорошо учился. Общественной работой не занимался, комсомольским функционером не был.
- Стипендии хватало на жизнь?
- Не хватало.
Так получалось, что первое время я сидел на шее у родителей. Студент, денег нет. Вот, допустим, в стройотряде зарабатывали тогда много. А толку-то? Съездил я в стройотряд. В Коми рубили просеку под ЛЭП, ремонтировали дома. Закончили работу, выдали нам пачку денег, где-то тысячу, что ли, рублей. Машина в то время стоила три с половиной - четыре тысячи. А мы за полтора месяца по тысяче получали! Так что деньги немаленькие. Просто огромные, честно говоря.
Итак, получили деньги. Надо же что-то с ними делать. Я с двумя приятелями, не заезжая в Ленинград, поехал в Гагры на отдых.
Приехали. В первый же день напились портвейна, заели его шашлыками и стали думать, что же делать дальше. Куда идти ночевать? Где-то, наверное, были какие-то отели, но мы о них и не мечтали. И уже поздним вечером поселились в частном секторе, какая-то бабка нас подобрала.
Несколько дней мы купались, загорали. Хорошо отдыхали. Потом стало ясно, что придется как-то выбираться оттуда и домой ехать. А деньги, надо признаться, уже на исходе. Мы думали-думали и нашли самый дешевый способ проезда - палубные места на теплоходе. Теплоход шел до Одессы, а дальше - поездом в общем вагоне на третьей полке до Питера. Была раньше такая услуга, называлась "смешанная перевозка".
Посмотрели мы в своих карманах - остались совсем гроши. На оставшиеся деньги решили купить тушенки. Причем один мой приятель был человек довольно аккуратный, у него денег побольше осталось, чем у другого приятеля, разгильдяя. Сейчас, кстати, оба в адвокатуре работают.
И вот когда мы экономному дружку сказали, что надо бы скинуться, он задумался, а потом говорит: "Что-то тяжелая это вещь для желудка - тушенка. Не очень это правильно будет". Мы говорим: "Ну ладно, хорошо, поехали".
Но еще оказалось, что надо сесть на пароход. Мы подошли к пристани, увидели большую толпу, просто огромную. Правда, и пароход был большой. Красивый, белый. Тут нам и рассказывают, что пускают только тех, у кого есть билеты в каюты. Палубных пассажиров пока не пускают.
Приятель, который отказался тушенку покупать, и говорит: "Что-то не нравится мне все это. Есть смутные подозрения, что не все ладно. Давайте попробуем пройти прямо сейчас".
А у нас ведь еще особенные билеты были, потому что перевозка смешанная. У всех палубных пассажиров маленькие такие талончики из плотного картона, а у нас - большие, как у пассажиров с настоящими местами. Я говорю: "Да неудобно, давайте постоим, подождем". Он говорит: "Вот ты тогда и стой, а мы пошли". Они пошли, а я, конечно, тоже за ними увязался.
Контролер спрашивает: "У вас какие билеты?" - "Вот, у нас - большие". - "А, проходите".
И нас пропустили как приличных людей. И тут боцман или кто-то еще как закричит: "Есть еще приличные пассажиры?" Тишина.
Он еще раз спрашивает: "Остались только палубные пассажиры?" Те, в надежде, что их сейчас запустят, с радостью кричат: "Да! Только палубные!" - "Поднять трап!"
Резко начали поднимать трап, и тут такое началось! Обманули, в общем, людей. Они же деньги заплатили. Как потом объясняли, с ними перегруз бы был.
Если бы мы не сели, так бы на причале и остались. Потому что денег уже ни копейки не было из тех, что мы в тайге заработали. Последние ушли на тушенку и билеты. И куда бы мы делись без денег, непонятно.
А так расположились прямо в спасательной шлюпке, она над водой висела. И плыли как в гамаке. Я две ночи в небо смотрел, не мог оторваться. Пароход идет, а звезды как будто зависли, понимаете? Ну, морякам это хорошо известно. Для меня же это было любопытное открытие.
Вечером разглядывали пассажиров из кают. Почему-то немного было грустно смотреть, какая там красивая жизнь. У нас ведь только шлюпка, звезды и тушенка.
У нашего экономного приятеля и тушенки не было. Он не выдержал и пошел в ресторан. И там ему такая картина открылась, такие цены, что он очень быстро вернулся и сказал нам довольно безразлично: "Ну, пожалуй, тушеночки я бы махнул". Но другой приятель, человек строгих правил, говорит: "Нет, ты знаешь, мы должны позаботиться о твоем желудке. Ему тяжеловато будет". Так он у нас и постился еще сутки. Жестко, конечно, но справедливо.
"ВМЕСТО ВЫДОХА Я ПРОСТО ХРИПЕЛ"
Когда я начал учиться в университете, появились другие стимулы, другие ценности, я в основном сосредоточивался на учебе, а к спорту уже относился как к делу второстепенному. Но тренировался, конечно, регулярно, и во всесоюзных соревнованиях участвовал, хотя как-то по инерции, что ли.
В 1976 году стал чемпионом города. В нашей секции вообще тренировались не только такие, как я, любители, а профессионалы, чемпионы Европы, мира, Олимпийских игр. И по самбо, и по дзюдо.
Норматив мастера спорта по самбо я выполнил, когда уже учился в университете, а еще через два года стал мастером спорта по дзюдо. Я не знаю, как сейчас, но тогда нужно было в течение года набрать энное количество побед над соперниками определенного уровня, плюс к этому обязательно занять какое-то место на серьезных соревнованиях. Скажем, войти в тройку на первенстве города либо на всесоюзном первенстве общества "Труд".
Навсегда запомнил несколько схваток.
В конце одной из них я почти не мог дышать, только хрипел. Парень попался крепкий, и я настолько все силы отдал, что вместо вдоха и выдоха из груди шел хрип. Выиграл с небольшим преимуществом.
Еще одна схватка запомнилась на всю жизнь, хотя я и проиграл ее, с чемпионом мира Володей Кюлленином. Он потом погиб. Стал пить, и где-то на улице его убили. А спортсмен был отличный, просто блестящий. Талантливый был человек.
Но тогда он еще не пил. У нас первенство города было. Он уже был чемпионом мира. И с первых минут я его запустил через спину, причем так красиво, с амплитудой. В принципе должны были тут же остановить схватку, но поскольку он чемпион мира, было неприлично так сразу закончить борьбу. Поэтому мне дали очки, и мы продолжили. Конечно, он был сильнее, но я старался. При проведении болевого приема любой возглас считается сигналом о сдаче. Когда он проводил болевой прием - перегибание локтевого сустава в обратную сторону, - схватку остановили. Поскольку судье показалось, что я издал какие-то утробные звуки. В итоге он выиграл. Но, несмотря на это, я до сих пор вспоминаю эту схватку. А проиграть чемпиону мира было не стыдно.
Была еще одна схватка, которая запомнилась мне на всю жизнь. Но я в ней, правда, не участвовал. В университете у меня был друг. Я сам уговорил его придти в спортзал. Он начал заниматься дзюдо, очень неплохо. Были какие-то соревнования. Он боролся, сделал бросок вперед и воткнулся головой в ковер. Произошло смещение позвонков и его парализовало. Умер в больнице в течение десяти дней. Хороший был парень. А я до сих пор жалею, что заразил его дзюдо...
На соревнованиях и сборах травмы вообще не были редкостью. И руки ломали, и ноги. Мучили нас на этих сборах, конечно.
Мы часто ездили на спортивную базу под Ленинград, на озеро Хиппиярви. Озеро довольно большое, диаметром около 17 километров. Утром вставали и первым делом - пробежка вокруг озера. После бега - зарядка, потом тренировка, завтрак, тренировка, обед, после обеда отдых, опять тренировки.
Много ездили по стране. Там тоже разное случалось. Как-то приехали на сборы в Молдавию - готовились к Спартакиаде народов СССР. Жарко было ужасно. Идем с тренировки вместе с моим другом, Васей, а везде вино продают. Он и говорит: "Давай махнем по бутылочке винца". Я ему говорю: "Жарко". - "Зато расслабимся, отдохнем". - "Ну, давай возьмем". Взяли с ним по бутылке вина, пришли в номер, после обеда завалились на кровать, он открывает бутылку: "Ну давай". Говорю: "Жарко. Я не буду". - "Да? Ну, как хочешь". Р-р-раз - выпил бутылку. Посмотрел на меня: "Точно не будешь?" Я говорю: "Точно". Берет вторую бутылку: - р-р-раз, и ее выпил. Поставил на стол - ба-бах! И тут же захрапел, просто мгновенно. Я так пожалел, что не согласился с ним выпить! Ворочался-ворочался, потом не выдержал, растолкал его. Говорю: "Ты, хряк, прекрати! Храпишь как слон".
Так что по-разному отдыхали. Но это исключение, обычно там не было такого разгула, потому что и так очень тяжело было на тренировках.
Разное было. Вместе со мной тренировался здоровенный парень, Коля его звали. Он мало того что огромный был, у него еще и лицо было выразительное - челюсть массивная выдавалась вперед, взгляд исподлобья. В общем, доброе такое лицо. И вот к нему как-то вечером хулиганы пристали в темной подворотне. А он им говорит: "Ребята, тихо, тихо. Сейчас, одну секундочку". Достал спички, чиркнул, поднес к своему лицу: "Посмотрите на меня". Инцидент враз был исчерпан.
"ПОНИЖЕННОЕ ЧУВСТВО ОПАСНОСТИ"
СЕРГЕЙ РОЛДУГИН,
солист Симфонического оркестра Мариинского театра, друг семьи Путиных, крестный отец старшей дочки Маши:
Володя учился вместе с моим братом. Я жил в другом городе, и, когда оказался в Ленинграде, брат рассказал мне про Вовку.
Он приехал к нам с братом, и мы познакомились. Это было, кажется, в 1977 году. Встретились и уже не расставались. Он мне просто как брат. Раньше, когда мне некуда было деться, я шел к нему, и у него спал и ел.
Так вот, познакомились. Потом меня забрали в армию, я служил в Ленинграде. Он как-то приехал ко мне на своем "Запорожце". Я через забор перелез и убежал в самоволку. И мы поехали кататься на машине по ночному Ленинграду. У машины глушитель был сломан, мы с ним гоняли и пели песни. Даже могу вспомнить:
Этот вечер был всего один,
Утром чей-то поезд уходил,
А чуть позже чей-то самолет...
Страшно самозабвенно пели. И громко. Глушитель ведь не работал.
Как-то маме вместо сдачи в столовой дали лотерейный билет, и она выиграла "запорожец". Я тогда учился на третьем, кажется, курсе.
Долго думали, что с этой машиной делать. Жили мы скромно. Я себе первое пальто купил только когда еще раз в стройотряд съездил, через год после отдыха с ребятами в Гаграх. Это было первое приличное пальто. С деньгами в семье было туго, и решиться в этих условиях отдать мне машину казалось абсолютным безумием. Ведь можно было продать ее, деньги получить - три с половиной тысячи, не меньше. Можно было бы хорошо подправить семейный бюджет, но родители решили меня побаловать. Отдали "Запорожец" сыночку, и он на нем благополучно рассекал. Я на этом "Запорожце" все время ездил, даже на сборы.
Я лихачом был. И при этом все время боялся разбить машину. Как ее потом восстанавливать?

- Один раз вы все-таки в аварию попали. Человека сбили.
- Я тогда не виноват был, это выяснили. Он сам, что ли, прыгнул... Счеты с жизнью сводил... Не знаю, что он там творил, балбес какой-то. Он убежал тут же.
- Говорят, вы пытались догнать его.
- То есть?! Вы что, думаете, я его машиной сбил, а потом еще пытался догнать? Не такой уж я зверь. Просто вышел из машины.
- Вы в критических ситуациях спокойным становитесь?
- Спокойным. Чересчур даже. Позже, когда я учился в разведшколе, мне в одной характеристике записали как отрицательную черту: "Пониженное чувство опасности". И этот недостаток считался очень серьезным.
Нужно немножко больше на взводе быть в таких ситуациях, чтобы качественно реагировать. На самом деле это важно. Страх как боль. Заболело что-то - значит, неладно в организме. Долго потом пришлось над собой работать.
- Вы, видимо, не азартный человек?
- Нет, не азартный.

Уже к концу университета мы ездили на военные сборы. Там были и два моих друга, с одним из которых мы в Гагры ездили. Два месяца провели на этих сборах. Было, конечно, попроще, чем на спортивных, и быстро надоело. Там основное развлечение - карты. Играли в карты, а потом ходили к бабке в деревню за молоком. Кто выиграет - покупает молоко. Я играть сразу отказался, а они - нет. И все быстро проиграли. Когда у них совсем ничего не осталось, они подошли и говорят: "Дай нам денег". Азартные были игроки. Я думаю: дать, что ли, им? Проиграют же. А они: "Да ладно, тебя твои гроши все равно не спасут. Отдай нам". А я же говорю - у меня пониженное чувство опасности. Отдал.
Они на эти деньги так раскрутились! Сначала очень много выиграли, а потом все оставшееся время никак не могли их проиграть. Мы каждый вечер к бабке ходили молоко покупать.
"Я СКАЗАЛ ЕЙ ПРАВДУ..."
- Университетское время - как раз для романов. У вас были?
- А у кого не было? Но ничего серьезного... Если не считать одной истории.
- Первая любовь?
- Да. Мы с ней собирались сочетаться узами законного брака.
- Когда же это случилось?
- Года за четыре до того, как я действительно женился.
- Тогда не получилось?
- Нет.
- А что помешало?
- Что-то. Интриги, конечно.
- И она вышла за другого?
- За другого? Позднее.
- Кто же решил, что вы не поженитесь?
- Я. Я принял это решение. Мы уже подали заявление. Все было совсем готово. Родители с обеих сторон все закупили - кольца там, костюм, платье... Это было одно из самых сложных решений в жизни. Очень было тяжело. Я выглядел как последний негодяй. Но я решил, что лучше все-таки сейчас, чем потом мучиться и ей, и мне.
- То есть ушли просто из-под венца?
- Да, почти. То есть я, конечно, никуда не сбежал, я сказал ей всю правду, все, что считал нужным.
- Не хотите говорить об этом?
- Да... сложная история. Так получилось. Было действительно тяжело.
- Не жалеете?
- Нет.

СЕРГЕЙ РОЛДУГИН:
Эта его девочка мне нравилась, хорошая девочка. Медик, с сильным характером, была, знаете, другом ему, что ли, женщиной, которая может заботиться о нем. Только любила ли она его? Вот Люда, жена его, или Людик, как мы ее звали, любит.
Я с этой девушкой, кажется, ее тоже Людой звали, в замечательных отношениях был. Она заботилась о его здоровье. Не просто: "Ах, дорогой, как ты себя чувствуешь?" Она говорила: "Так, у тебя, мне кажется, желудок болит..."
Не знаю, что между ними произошло. Он ничего мне не рассказывал. Сказал только, что все кончилось. Мне кажется, что-то произошло только между ними, ведь их родители были согласны на брак.
Он, конечно, переживал. Дело в том, что мы с ним Весы и очень близко к сердцу такие вещи принимаем. И в то время я видел, что он... что его... Он в принципе человек очень эмоциональный, но эмоции выражать совершенно не умел. Я ему, например, говорил: "Вовка, ты же просто страшно разговариваешь. Как же ты говоришь так?"
Сейчас-то он, конечно, Цицерон по сравнению с тем, как говорил тогда. Я ему объяснял: "Ты говоришь очень быстро, а никогда не надо говорить быстро". Я, будучи артистом, хотел помочь ему. Эмоции-то у него сильные были, а в форму их облечь он не мог. Потому что служба, мне кажется, накладывала штампы на его речь. Вот сейчас он замечательно, блестяще говорит. Эмоционально, емко, понятно. Где научился?
"ЕСЛИ НЕ ХОТЯТ ГОВОРИТЬ КУДА,
ЗНАЧИТ - ТУДА!"
Все эти годы в университете я ждал, что обо мне вспомнит тот человек, к которому я тогда приходил в приемную КГБ. А оказалось, что про меня, естественно, забыли. Я же к ним пришел школьником. Кто же знал, что я такую прыть проявлю? А я помнил, что у них инициативников не берут, и поэтому не давал знать о себе.
Четыре года прошло. Тишина. Я решил, что все, тема закрыта, и начал прорабатывать варианты трудоустройства сразу в два места - в спецпрокуратуру (она и сейчас на режимных объектах существует) и в адвокатуру. Это было престижное распределение.
Но на четвертом курсе на меня вышел один человек и предложил встретиться. Правда, человек этот не сказал, кто он такой, но я как-то сразу все понял. Потому что он говорит: "Речь идет о вашем будущем распределении, и я хочу на эту тему с вами поговорить. Я бы пока не хотел уточнять куда".
Тут я все и смикитил. Если не хочет говорить куда, значит - туда.
Договорились встретиться прямо на факультете, в вестибюле. Я пришел. Прождал его минут где-то двадцать. Ну думаю, свинья какая! Или кто-то пошутил, обманул? И уже хотел уходить. Тут он и прибежал запыхавшийся.
- Извини, - говорит.
Мне это понравилось.
- Впереди, - говорит, - Володя, еще очень много времени, но как бы ты посмотрел, в общем и целом, если бы тебе предложили пойти на работу в органы?
Я ему тогда не стал говорить, что я со школы мечтаю об этом. А не стал только потому, что по-прежнему хорошо помнил тот разговор в приемной: "Инициативников не берем".

- А вы, когда на работу в органах соглашались, про 37-й год думали?
- Честно скажу: совершенно не думал. Абсолютно. Я недавно встречался в Питере с бывшими сотрудниками Управления КГБ, с которыми когда-то начинал работать, и говорил с ними о том же самом. И могу повторить то, что сказал им.
Я, когда принимал предложение того сотрудника отдела кадров Управления (он, впрочем, оказался не по кадрам, а сотрудником подразделения, которое обслуживало вузы), не думал о репрессиях. Мои представления о КГБ возникли на основе романтических рассказов о работе разведчиков. Меня, без всякого преувеличения, можно было считать успешным продуктом патриотического воспитания советского человека.
- Вы что, ничего не знали о репрессиях?
- Толком даже и не знал. Да, я, конечно, был в курсе культа личности, того, что пострадали люди, а потом было развенчание культа личности... Я же совсем пацан был! Когда в университет поступал, мне 18 лет было, а когда окончил - 23!
- Но те, кто хотел знать, знали все.
- Мы ведь жили в условиях тоталитарно-
го государства. Все было закрыто. Насколько
глубоким был этот культ личности? Насколько
серьезным? Ни я сам, ни кто-то из моих друзей не отдавали себе в этом отчета. Так что я шел на работу в органы с романтическими представле
ниями.

Но после разговора в вестибюле все вдруг затихло. Пропал тот человек. Уже комиссия по распределению на носу. И тут опять звонок. Приглашают в отдел кадров университета. Разговаривал со мной Дмитрий Ганцеров, я фамилию запомнил. Он и провел со мной первую установочную беседу накануне распределения.
А на самой комиссии чуть не случился казус. Когда дошли до моей фамилии, представитель отдела юстиции сказал: "Да, мы берем его в адвокатуру". Тут резко проснулся опер, курировавший распределение, - он до этого спал где-то в углу. "Нет-нет, - говорит, - этот вопрос решен. Мы берем Путина на работу в органы КГБ". Прямо на распределении сказал, открыто.
И уже через несколько дней заполнил какие-то бумаги, всякие там анкеты.

- Вам сказали, что вас берут для работы в разведке?
- Конечно, нет. В том-то и дело, что подход правильный был. Говорили примерно так: "Предлагаем поработать на том участке, на который пошлем. Готовы?" Кто-то отвечал: "Мне надо подумать". Все, иди, следующий. И шансов больше у этого человека нет. Если он начинает ковырять в носу: там хочу, а там не хочу, - то его очень сложно использовать.
- Вы, видимо, сразу сказали, что готовы работать, куда пошлют?
- Да. Разумеется. Да они и сами не знали, где я буду работать. Они просто брали людей. Это на самом деле рутинное дело - подбор кадров. Определить, куда и кого именно направить. И мне сделали именно такое рутинное предложение.

СЕРГЕЙ РОЛДУГИН:
Вовка сразу сказал мне, что работает в КГБ. Практически сразу. Может, он и не должен был этого делать. Некоторым он говорил, что работает в милиции. Я, с одной стороны, осторожно относился к этим ребятам, потому что сталкивался с ними. Я выезжал за границу и знал, что с любой группой ездили якобы инспекторы или представители Министерства культуры, с которыми нужно было держать язык за зубами.
Я одному коллеге своему как-то говорю: "Да ладно, нормальные, хорошие ребята". А он ответил: "Чем больше ты с ними разговариваешь, тем больше на тебя том на Литейном, 4".
Я у Володи никогда не спрашивал ничего про работу. Мне, конечно, интересно было: а как там?
Но точно помню: как-то раз решил все-таки его со всех сторон окружить и выяснить про какую-нибудь спецоперацию. Но ничего у меня не вышло.
А потом я его спросил: "Я - виолончелист, я играю на виолончели. Я никогда не смогу быть хирургом. Но я - хороший виолончелист. А у тебя что за профессия? Я знаю, ты - разведчик. Не знаю, что это значит. Ты кто? Что ты можешь?"
И он мне сказал: "Я - специалист по общению с людьми". На этом мы разговор закончили. И он действительно считал, что профессионально разбирается в людях. А когда я развелся со своей первой женой, Ириной, он говорил: "Я точно предвидел, что так и будет". Я был с ним не согласен, я не считал, что у нас с Ириной все было ясно с самого начала. Но слова его произвели на меня большое впечатление. Я гордился и очень дорожил тем, что он - специалист по общению с людьми.
МОЛОДОЙ СПЕЦИАЛИСТ
"ИНСТРУКЦИЯ И ЕСТЬ САМЫЙ
ГЛАВНЫЙ ЗАКОН"
- Меня оформили сначала в секретариат Управления, потом в контрразведывательное подразделение, и я там проработал около пяти месяцев.
- Это было то, что вы себе представляли? То, чего так ждали?
- Конечно, нет. Я все-таки после университета пришел. Была уже определенная подготовка. И вдруг я вижу стариков, которые трудились еще в те незабвенные времена. Некоторые уже вот-вот должны были уйти на пенсию.
Помню, они как-то разрабатывали одно мероприятие. Сидела целая группа. Меня тоже привлекли. Я уже не помню детали, но один говорит: "Давайте так-то и так-то сделаем. Согласны?" Я говорю: "Нет, это неправильно". - "Что такое, почему неправильно?" - "Это противоречит закону". Он удивляется: "Какому закону?" Я называю закон. Они говорят: "Но у нас же есть инструкция". Я опять про закон. Они ничего не понимают - и опять про инструкцию. Я говорю: "Так это же инструкция, а не закон".
А собеседник мой искренне и с удивлением: "Для нас инструкция и есть самый главный закон". Причем сказал дед без иронии. Абсолютно. Так они были воспитаны, так работали. Я так не мог. И не только я, но и практически все мои ровесники.
Несколько месяцев покрутился формально, подшивал дела какие-то. А через полгода меня отправили на учебу, на шесть месяцев, на курсы переподготовки оперативного состава. Это была ничем не примечательная школа у нас, в Ленинграде. Считалось, что база у меня есть, а нужна чисто оперативная подготовка. Я там проучился, вернулся в Питер и еще где-то около полугода отработал в контрразведывательном подразделении.
- Что это было за время?
- Что за время? Конец 70-х. Сейчас говорят: "В тот момент Леонид Ильич начал закручивать гайки". Но это было не очень заметно.
- А в работе органов что-нибудь изменилось?
- Знаете, на самом деле многие вещи, которые правоохранительные органы стали позволять себе с начала 90-х годов, тогда были абсолютно невозможны. Действовали как бы из-за угла, чтобы не торчали уши, не дай Бог. Я для примера расскажу только одну историю. Допустим, группа диссидентов собирается в Ленинграде проводить какое-то мероприятие. Допустим, приуроченное к дню рождения Петра Первого.
- Да, давайте просто предположим.
- Диссиденты в Питере в основном к таким датам свои мероприятия приурочивали. Еще они любили юбилеи декабристов.
- Диссиденты же.
- Действительно. Задумали, значит, мероприятие с приглашением на место события дипкорпуса, журналистов, чтобы привлечь внимание мировой общественности. Что делать? Разгонять нельзя, не велено. Тогда взяли и сами организовали возложение венков, причем как раз на том месте, куда должны были прийти журналисты. Созвали обком, профсоюзы, милицией все оцепили, сами под музыку пришли. Возложили. Журналисты и представители дипкорпуса постояли, посмотрели, пару раз зевнули и разошлись. А когда разошлись, оцепление сняли. Пожалуйста, идите кто хочет. Но уже неинтересно никому.
- Вы тоже принимали участие в этой операции?
- Нас не особенно привлекали к этим мероприятиям.
- Откуда же вы знаете такие подробности?
- Так особого секрета из этого никто и не делал. В столовой встречались, разговаривали. Я к чему все это говорю? К тому, что действовали, конечно, неправильно, и это было проявлением тоталитарного государства. Но показывать уши считалось неприличным. Было все не так грубо.
- И история с Сахаровым не была грубой?
- История с Сахаровым была грубой.
"ВОТ ВЫШЛИ ЛЮДИ СО СКРИПКАМИ..."
СЕРГЕЙ РОЛДУГИН:
Мы с Вовкой после работы в филармонию иногда ходили. Он меня спрашивал, как правильно слушать симфоническую музыку. Я ему пытался объяснить. И вообще, если вы его спросите сейчас про Пятую симфонию Шостаковича, то он вам очень подробно расскажет, о чем там, потому что ему страшно нравилось, когда он слушал, а я объяснял. И когда потом Катя и Маша стали музыкой заниматься, в этом тоже я виноват.
Я совершенно убежден, что наши лекторы, которые ведут заумные беседы с публикой о музыке, дико не правы. Пропаганда классической музыки ведется абсолютно бездарно. Я ему рассказывал, что должен и видеть и слышать нормальный человек. Он честно спрашивает: "Вот вышли люди со скрипками, дирижер... Зачем?" Я ему тоже честно объясняю: "Смотри, заиграла музыка. Вот мирная жизнь, строят коммунизм. Видишь, какой аккорд: та-ти, па-па. А сейчас издали появится фашистская тема, посмотри: вот она идет - вон те медяшки заиграли, это медные духовые инструменты. Эта тема сейчас будет расти. А вот та, которая была в самом начале, где мирная жизнь. Они сейчас будут сталкиваться, то тут, то здесь, то тут, то здесь". Ему страшно нравилось.
У него очень сильный характер. Допустим, я намного лучше играл в футбол. Но ему проигрывал, потому что он цепкий был, как бульдог. Он меня просто уже доставал. Я три раза отберу мяч, и три раза он у меня обратно его вырвет. Страшно настырный характер, который проявлялся буквально во всем. Он же был чемпионом Ленинграда по дзюдо в 76-м году.
Один раз, перед самым отъездом в Германию, мы поехали к Васе Шестакову в спортивный лагерь. Вася - его друг, он там тренером работал с юношами. Приехали ночью. Нам Вася сказал: "Вон там какие-то койки, вы найдите свободное место..." Мы нашли. А утром ребята из лагеря проснулись и говорят: "Смотрите, два каких-то мужика. Можно взять их без шума и пыли". Ну ладно, думаю.
Потом эти ребята на тренировку пошли, на ковер. Они тоже дзюдо занимались. И Вася говорит Володе: "Хочешь побороться?" Он отвечает: "Да нет, ну что ты..." - "Ну, покажи им!" - "Да нет, я уже не стоял на ковре несколько лет!" Я тоже говорю: "Ну что ты? Давай! Они же хотели нас без шума и пыли взять..." И Вася продолжает к нему приставать. "Ну ладно, - говорит, - уговорили". Ему нужно было кимоно, он подошел к парнишке: "Слушай, не дашь куртку побороться?" А тот ему небрежно: "Возьми у кого-нибудь другого". Он у кого-то взял и вышел на ковер. И парнишка тот выходит. Вовка его швырнул так, что ему сразу дали чистую победу. И Вася радостно в мегафон: "Победу одержал мастер спорта, чемпион Ленинграда 1976 года Владимир Путин!" Володя снимает кимоно, отдает его и спокойно уходит, даже голову опустил. Я этому парнишке говорю: "Это тебе еще повезло, что я не боролся".
А однажды, на Пасху, он позвал меня на Крестный ход. Володя стоял в кордоне, за порядком следил. И спросил меня: "Хочешь подойти к алтарю, посмотреть?" Я, конечно, согласился. Такое мальчишество в этом было - никому нельзя, а нам можно. Посмотрели мы Крестный ход и отправились домой. Стоим на остановке, подошли какие-то люди к нам. Не бандиты, нет, может, какие-то студенты, но подвыпившие: "Закурить не найдется?" Я промолчал, а Вовка отвечает: "Не найдется". - "А ты чего так отвечаешь?" Он: "А ничего". Что произошло дальше, я просто не успел понять. По-моему, один из них его толкнул или ударил. И я увидел только, как перед глазами промелькнули чьи-то носки. И парень куда-то улетел. А Володька мне спокойно говорит: "Пойдем отсюда!" И мы ушли.
Мне так понравилось, как он обидчика кинул! Раз - и ноги в воздухе.
"ПОСМОТРИТЕ НА ТОВАРИЩА ПЛАТОВА!"
Пока я полгода работал в контрразведывательном подразделении, на меня, видимо, обратили внимание сотрудники внешней разведки. Начали со мной беседовать. Одна беседа, вторая, еще раз и еще... Разведка постоянно активно ищет себе людей, в том числе среди кадровых сотрудников органов безопасности. Брали молодых, подходящих по некоторым объективным данным.
Конечно, мне хотелось в разведку. Считалось, что разведка - это белые воротнички в органах. Очень много блатников было, конечно. Это факт, к сожалению. Потому что мы все знаем, что такое для человека был выезд за границу в условиях Советского Союза.
Естественно, я согласился, потому что это было интересно. Довольно быстро уехал на спецподготовку в Москву, где пробыл год. Потом вернулся опять в Ленинград, проработал там, как раньше говорили, в первом отделе. Первое главное управление - это разведка. В этом управлении были подразделения в крупных городах Союза, в том числе и в Ленинграде. Там я проработал где-то четыре с половиной года, после этого опять поехал в Москву на учебу в Краснознаменный институт имени Андропова. Сейчас это Академия внешней разведки.

МИХАИЛ ФРОЛОВ,
полковник в отставке, преподаватель Краснознаменного института имени Андропова:
Я проработал в Краснознаменном институте (КИ) 13 лет. Владимир Путин поступил ко мне из Ленинградского управления КГБ в звании майора.
Я решил посмотреть его в роли старшины отделения. Старшина отделения в Краснознаменном институте - это не просто какое-то дежурное назначение. От старшины отделения многое зависит. Здесь нужны и организаторские способности, в определенной степени тактичность, деловитость. Мне показалось, что у Путина все это есть. Учился он ровно, без сбоев, не было никаких казусов, как не было повода усомниться в его честности и искренности.
Я помню, что он приходил ко мне на доклад в "тройке-костюме", несмотря на то что на улице 30-градусная жара, и я сидел в рубашке с короткими рукавами. Он считал необходимым являться к руководителю вот так строго, в деловом костюме. Я даже в пример его ставил другим: "Вот посмотрите на товарища Платова!"
Там же не называли по настоящим фамилиям, поэтому Путин был не Путиным, а Платовым. Как правило, первую букву фамилии оставляли. Сам я, когда учился в разведшколе, назывался Филимоновым.
В Краснознаменном институте не только обучали правилам разведки и контрразведки. Львиная доля нашей деятельности состояла в изучении слушателя, его профессиональной пригодности, его личных качеств. Нам надо было определить в конце концов, годится ли слушатель для работы в разведке.
Обучение в нашем институте - своего рода испытательный полигон. Вот я, например, преподавал искусство разведки. Что это значит? Это умение входить в контакт с людьми, умение выбирать нужных нам людей, умение ставить вопросы, которые интересуют нашу страну и наше руководство, умение, если хотите, быть психологом. Поэтому нам приходилось изучить слушателя настолько, чтобы поручиться за него, как за свою правую руку. А в конце учебы на каждого выпускника мы писали характеристики, которые и определяли его судьбу.
Мы просили всех преподавателей, начиная от кафедры контрразведки и заканчивая кафедрой физкультуры, высказать на бумаге свое мнение о слушателях. Затем это все докладывалось руководителю учебного отделения, который уже сводил все вместе: свои собственные наблюдения с наблюдениями этих преподавателей, и писал развернутую, подробную характеристику.
Это был адский труд. А по объему - всего четыре машинописные страницы. Но рассматривалось все: и личные качества, и профессиональные. Мы закрывались на неделю, на две и сидели: писали, писали... В конце характеристики делали вывод о пригодности или непригодности выпускника для работы в разведке.
В качестве примера я могу сослаться на один печальный в определенной степени момент в своей деятельности. У меня был слушатель, который наши оперативные задачи решал, как семечки щелкал. Иногда создавалось впечатление, что он знает решение заранее. Его четкий аналитический ум позволял ему находить хорошие решения.
Но в то же время само по себе умение решать оперативные задачи не являлось приоритетным. Под конец его обучения я написал на него характеристику, которая препятствовала выпускнику работать в разведке. Сыграли роль его личные качества - карьеризм и неискренность по отношению к товарищам.
Для этого слушателя было как гром с ясного неба, когда он прочитал характеристику хотя в общем-то и положительную, но закрывавшую ему путь в резидентуру.
Я сам работал в резидентурах и потому прекрасно представлял себе, что может быть, когда там окажется такой сотрудник. Он всех перессорит, создаст нервозную и вредную обстановку, которая не позволит нормально работать. Поэтому я должен был написать об этом в характеристике.
Вот про Владимира Владимировича не могу сказать, что он карьерист. Хотя некоторые отрицательные качества я тогда в его характеристике назвал. Мне казалось, что он человек несколько замкнутый, необщительный. Это, кстати говоря, можно считать как отрицательным, так и положительным качеством. Но я помню, что указал в качестве негативных сторон в его деятельности некоторую академичность. Я не имею в виду, что был он сухарь. Нет, он был остроумный, за словом в карман не лез.
Дальнейшее использование каждого слушателя определяла очень высокая выпускная комиссия. Она вызывала выпускника пред свои светлые очи и, зачитав его характеристику, определяла, в какое подразделение КГБ он направляется.
В результате обучения Владимир Владимирович был закреплен за представительством КГБ в ГДР.

- Когда я учился в КИ, с самого начала было ясно, что меня готовят в Германию, потому что натаскивали на немецкий язык. Вопрос был только, куда - в ГДР или ФРГ.
Для того чтобы поехать в ФРГ, надо было поработать в соответствующем отделе центрального аппарата. Полтора, два, три года... у всех по-разному. Это один вариант. Мог я это сделать? В принципе мог.
А второй вариант - сразу же поехать в ГДР. И я решил, что лучше поеду сразу.
- Вы ведь в это время уже были женаты?
- В это время - да.
"РИСКОВАННЫЙ СПУТНИК ЖИЗНИ"
- Как-то, когда я

Дверь


Знак:     Отличие:
 

напомнить доступ


Содержание раздела


Рейтинг